• ​Авиатор. Степан Микоян. Жизнь, посвящённая небу


    Разговаривая со Степаном Анастасовичем Микояном, невольно ощущаешь какой-то трепет, как будто общаешься с живой историей, с легендой. Многих, о ком пишут учебники истории, он знал лично. Еще бы! Ведь его отец Анастас Иванович Микоян - соратник знаменитых бакинских комиссаров, он входил в сталинское Политбюро, возглавлял различные наркоматы (внешней и внутренней торговли, пищевой промышленности, снабжения), был и 1-м заместителем председателя Совнаркома, а в 1964 году сменил Л. И. Брежнева на посту Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

    Степан Анастасович - Герой Советского Союза, генерал-лейтенант, участник Великой Отечественной, Заслуженный летчик-испытатель СССР, имя свое он получил в честь погибшего бакинского комиссара Степана Шаумяна. В прошлом году Микояну была присуждена главная премия ЦАО - "Общественное признание" в номинации "Человек года". И - что, согласитесь, достойно всяческого удивления и восхищения - он до сих пор продолжает активно работать. Так что тем для разговора, состоявшегося в редакции "ВЗ", оказалось достаточно.

    - Степан Анастасович, о стольком хочется вас расспросить, даже не знаешь, с чего начать. Давайте начнем с самого начала. Как вы стали летчиком? Ведь судя по вашей биографии, вначале вы поступили в артиллерийскую школу.

    - В артиллерийскую школу я попал случайно, я туда не стремился. Когда я туда поступал, я даже не знал ее специализацию. Дело в том, что в сентябре 1937 года, стало известно о создании в системе Наркомпроса средних военных спецшкол, для обучения мальчиков, начиная с 8-го класса. Туда гурьбой поспешили ребята, в том числе и я вместе с моими друзьями Тимуром Фрунзе, Васей Сталиным,

    Артемом Сергеевым и другими. Сразу не было сказано, что школа артиллерийская, просто военная. Объявили, что она будет артиллерийская, только когда мы уже отучились вторую четверть. В артиллерию я не хотел, хотя учиться было интересно. Учащиеся не находились на казарменном положении - жили дома. Кроме обычной программы средней школы, мы изучали предметы военного профиля, в том числе артиллерийское дело и строевую подготовку. Летом нас направили в военный лагерь (недалеко от Кубинки), где мы жили в солдатских палатках, подчиняясь положениям Устава внутренней службы Красной Армии, ходили в походы с винтовками, изучали артиллерийские орудия и методы стрельбы (хотя боевые стрельбы не проводились). Помню, 1 мая 1938 года мы участвовали в параде вместе с регулярными частями на Красной площади. До этого подростки в парадах участия не принимали, Суворовских училищ тогда еще не было, мы были первые.

    А после девятого класса я задумался: вдруг принудительно артиллеристом сделают, а я ведь в авиацию хотел. Сколько себя помню, всегда мечтал о самолетах. Подумав, я решил уйти. И друзей своих агитировал. Двое согласились, Саша Бабешко и Андрей Кертес, а Тимур, который жил у К. Е. Ворошилова, остался. Думаю, он просто не хотел расстраивать Климента Ефремовича, своего опекуна. Потом Тимур все равно к нам перешел, мы с ним вместе в летную школу поехали и в одной группе там учились.

    А вот Александр Бабешко все-таки вернулся в артиллерию, воевал на "Катюшах", позже, после войны, стал генералом. С ним и Андреем мы дружили всю жизнь. Восемь лет назад его не стало...

    Так вот, мы перешли в школу № 114 на Садово-Кудринской, но с Тимуром продолжали видеться. Вместе занимались в конноспортивной школе и иногда ездили верхом у них на даче на лошадях, которых Ворошилову приводили на лето из военного манежа в Хамовниках. На даче у Ворошиловых я бывал довольно часто. Там мы встречали Новый, 1940 год в небольшой, но очень приятной компании: приемный сын Ворошилова Петр с женой Надей, Тима, его сестра Таня, племянник Климента Ефремовича Коля и племянница Труда (Гертруда), сестра Нади Вера и я. Не очень много, но все-таки выпили, а после полуночи приехал Климент Ефремович, слегка "подогретый", обрадовался молодежи и стал угощать шампанским. Все было прекрасно, но затем ночью и весь день мне было плохо. Я лежал в постели в их доме, а Ворошилов, когда приехал с работы (тогда 1 января было рабочим днем), пришел ко мне и очень сокрушался, что по его вине так получилось. С тех пор я не люблю шампанское. В быту Ворошилов был приятным, доброжелательным и веселым человеком, любил музыку и живопись, интересовался литературой, хотя, конечно, политическая "зашоренность" в его суждениях присутствовала.

    В 1940 году, закончив 10-й класс, Тимур и я подали заявления в Управление военных учебных заведений ВВС, и вскоре нас пригласил на беседу начальник Управления генерал Левин. Мы получили назначение в Качинскую Краснознаменную военную авиационную школу пилотов им. А. Ф. Мясникова, первую в России военную летную школу, основанную в 1910 году.

    - Первый раз вы летали на самолете во время учебы?

    - Мы приехали в летную школу 18 августа, а летали первый раз уже 5 сентября. Это было очень необычно - первый раз в жизни в небе! Ведь в то время на пассажирских самолетах почти не летали. Помню свои ощущения очень хорошо. Но как их передать? Я не боялся совершенно. Мне страшно в воздухе было вообще только один раз в жизни. Но об этом потом.

    - Войну вы встретили в училище?

    - Да. 22 июня на рассвете нас подняли по тревоге. Мы не особо удивились. Учебные тревоги у нас были часто. Две минуты дается, чтобы все выбежали. Хватаем винтовки, строимся. Обычно после этого нас распускали спать. А тут приказали: бегом на окраину города. Кача - город небольшой, скоро мы были на месте. Там нас попарно положили. Мы с Тимуром Фрунзе лежали вместе. Тут же, конечно, заснули, мы же не знали, что на этот раз всё очень серьезно. Проснулись от шума подъехавшего грузовика, часов в восемь, когда солнце уже поднялось. На грузовике нам привезли патроны. Так мы узнали, что началась война. Мы продолжали лежать в цепи, теперь уже зная зачем - на случай воздушного десанта немцев.

    Через две недели мы эвакуировались в товарных эшелонах за Саратов, в Красный Кут.

    Мне и Тимуру предложили остаться в школе в качестве инструкторов. Как правило, в каждой летной группе более успешно оканчивающим обучение курсантам делается такое предложение, а часто даже не спрашивают их желания. Так всегда пополняется инструкторский состав. Но нас спросили, и мы отказались. Нам присвоили лейтенантские звания и отправили на... новую учебу. В Запасном истребительном полку севернее Саратова нас переучивали на новый самолет Як-1.

    В середине декабря 41-го я прибыл в 11-й истребительный полк, стоявший в Москве, на Центральном аэродроме. С 1-го января начал летать на боевые задания. Сделал 11 боевых вылетов. Летали за Волоколамск, за линию фронта на прикрытие конницы Доватора. Метеоусловия были плохие, немецких самолетов мы не встречали. А потом меня сбил наш летчик.

    - ??!!

    - Это было 16 января 1942-го. Меня с командиром звена подняли по тревоге - к Истре вышел Юнкерс-разведчик, когда подошли, его уже не было. Мы приступили к патрулированию. Я увидел: на нас летят три самолета, зашел к ним в хвост, но потом понял, что это наши "яки", и отвернул в сторону. Но тут вдруг левый ведомый делает боевой разворот и заходит уже ко мне в хвост. Я ввел самолет в вираж, а когда увидел, что это свой, вышел на прямую, но он вдруг стал стрелять! Вижу струи трассирующих пуль у самого фюзеляжа. Сжался, прячась за бронеспинкой кресла, покачал крыльями, давая знать, что я свой, и переворотом ушел вниз. Выйдя в горизонтальный полет, увидел, что фанерная обшивка крыла у самого фюзеляжа, где находится бензобак, кусками выломана и оттуда вырываются языки пламени. Если бы очередь попала в фюзеляж, бронеспинка меня бы не спасла, так как летчик стрелял, не только из пулеметов, но и из пушки.

    - Как же он не понял, что это свой?

    - Должен был видеть. Сбил меня летчик 562-го полка (в нем служил мой друг Володя Ярославский, он мне и рассказал) младший лейтенант Михаил Родионов. На аэродроме в Клину после посадки он сказал: "Кажется, я своего сбил" - и добавил: "А что он мне в хвост полез?.." Видимо, был разгорячен боевым полетом, и его еще сбило с толку, что у меня самолет зеленого цвета, а не белый. В ту зиму самолеты перекрашивали в белый цвет для маскировки, а мой не успели. И все-таки непонятно - я ведь стал уже отворачивать от их группы, не оборонялся. Как мне потом рассказали, в связи с этим был выпущен приказ (уже в наше время я его прочитал), которым предписывалось Родионова отдать под суд, а "степень вины лейтенанта Микояна определить после его излечения". Насколько я знаю, его не судили, и со мной никто не разбирался. 3 июня 1942 года Родионов погиб - таранил Ю-88 в крыло, но тот продолжал лететь, и тогда он таранил вторично в фюзеляж. "Юнкерс" упал, а Родионов при посадке с убранным шасси в поле угодил на противотанковые укрепления. Ему посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Я его так и не увидел.

    - А как вы спаслись с горящего самолета?

    - У меня не возникло даже мысли о прыжке с парашютом, хотя это было бы более правильным и разумным решением. Быстро снизился и стал садиться, не выпуская шасси, на покрытое снегом поле. К этому моменту огонь был уже и в кабине - очевидно, горящий бензин протек из крыла в фюзеляж. Левой рукой защищал от огня лицо, правая была на ручке управления. На мне был меховой комбинезон, кожаный шлем и очки, спасшие мне глаза, шерстяные перчатки, которые горели прямо на руках. Страха не было, я делал то, что было необходимо, бояться было некогда. Самолет я посадил. Это было рядом с Истрой, наша территория. Отделался ожогами рук, лица, левой ноги и переломом правой ноги. Помню ко мне сразу ребятишки на лыжах подбежали, меня положили на лыжи, потянули к дороге. Там какие-то сани были с лошадью. Меня на них - и в госпиталь в Истру. А через сутки в Москву вывезли. Полгода я лечился, потом вернулся.

    Зачислили меня в полк, который формировал Василий Сталин. Туда же взяли и моего брата Володю по его настойчивой просьбе. Нас было всего пятеро братьев. Второй за мной - Володя. Когда война началась, он кончил только девять классов, мог бы еще учиться, но ушел в летную школу, ту же, которую я окончил. Прошел ускоренный курс - полгода.

    Наш полк защищал Сталинград. 18 сентября 42-го была попытка решительного наступления наших войск западнее Сталинграда, которая провалилась. Это малоизвестный факт, о нем очень мало пишут. Так вот, мы летали прикрывать наши войска. Там, на станции Котлубань, я впервые участвовал в воздушном бою с германскими летчиками. Причем до этого я никогда не стрелял по воздушной цели вообще. Мы никогда в этом не тренировались. В воздухе было очень много самолетов, и больше немецких. Как только пришли в район, я увидел "раму". Это самолет Фокке-Вульф FW 189 - корректировщик артиллерии, доставлявший много бед нашей пехоте. Я зашел в атаку и открыл огонь. Отмечу, что стрелял я, не волнуясь, прицеливался по всем правилам, брал упреждение и спокойно нажимал на гашетки. Но у меня как назло не работали пулеметы, стрелял только из пушки. Потом мы атаковали бомбардировщики "Хейнкель-111". Тут сверху появились мессершмитты, и началась "карусель" - мы все встали в вираж и вскоре вышли из боя - кончалось горючее.

    Во втором вылете тоже был подобный бой, и опять было много немецких самолетов.

    А в третьем бою сбили моего брата Володю... Он полетел на моем самолете - его машина была неисправна. Ему было только восемнадцать...

    Полк, в котором я служил, был особый, потом он стал 32-м гвардейским. Молодые были только мы с братом, остальные были опытные. Но и у нас были серьезные очень потери за две недели: 16 летчиков из 40 и 25 самолетов.

    После Сталинграда я был награжден орденом Красного Знамени. Орден мне вручал в Кремле М. И. Калинин. Он знал меня с детства, вот с такого возраста. Мы ведь жили в Кремле в одном корпусе, он на втором этаже, мы - на третьем. Словом, было очень приятно получить орден из его рук.

    - Сыновья всех высших руководителей страны воевали?

    - Да, почти все. У Сталина - два сына, один погиб в плену, у Хрущёва - сын Леонид, летчик, погиб в бою, погиб и мой друг Тимур Фрунзе, чуть не доживший до 19 лет, 19 января 1942 года в небе над Старой Руссой. Ему посмертно присвоили звание Героя. Мой брат Володя погиб, и еще один брат - Алексей, успел повоевать. После войны кончил военную академию, командовал полком, дивизией, корпусом, был заместителем командующего армией и командующим авиацией Туркестанского военного округа, дослужился до генерал-лейтенанта. Были летчиками и сыновья Булганина и Щербакова. Мало кто знает, что Сталин был опекуном Артема Сергеева, его родной отец - Федор Андреевич Сергеев, известный под подпольной кличкой "Артём" погиб в катастрофе, когда Артему было два или три года. Артем в 1938 году, после окончания 10 классов 2-й Московской специальной Артиллерийской школы, окончил артиллерийское училище. Впервые участвовал в боевых действиях 26 июня 1941 года в качестве командира взвода 152-миллиметровых гаубиц. Летом того же года попал в немецкий плен, откуда бежал из-под расстрела, находился в партизанском отряде. После перехода линии фронта был направлен в действующую армию. Был не раз ранен, в том числе от удара штыком в живот.

    Сын Берии Серго - радист по выполнял задания Генштаба в Иране, на Северном Кавказе, у А. А. Андреева сын был бортинженером дальнего бомбардировщика. Воевали почти все, кто достиг призывного возраста. Могу вспомнить, что Юра Жданов переводчиком работал, не воевал, а Петр Ворошилов - уже в 1941 году был военным танковым специалистом, работал на Челябинском тракторном заводе в качестве военпреда - делал тяжелые танки КВ.

    - Как складывалась ваша дальнейшая военная биография?

    - После Сталинграда Василий Сталин, перевел меня и еще трех человек, Героев Советского Союза В. Гаранина, А. Баклана и С. Ф. Долгушина (он жив и сейчас), к себе, в инспекцию ВВС, где он был начальником. Три месяца мы в ней служили. В январе 1943-го Василий Сталин был снят с должности. Отец снимал его даже два раза - за пьянку.

    И мы вместе с ним полетели на истребителях Як-9 на Северо-Западный фронт в 32 Гвардейский полк, который формировал Василий. Теперь он стал его командиром.

    Я всегда стремился участвовать со всеми в воздушных боях, но когда вылетали на линию фронта, меня не пускали. Я не знал почему, каждый день ожидал, что, наконец, полечу. А меня посылали на прикрытие аэродрома, на сопровождение самолетов. Помню один случай. Все летчики улетели на линию фронта, я и еще один летчик, Володя Орехов (он потом стал Героем), остались для прикрытия аэродрома. Вдруг в совершенно ясном небе появились три Юнкерса, выходят к нашему аэродрому. Я побежал к штабной землянке, там стоянка моего самолета, хочу взлететь. Но техник говорит: самолет неисправен. Я, ничего не подозревая, побежал искать другой. В это время поднялся в воздух Володя Орехов, подлетела наша эскадрилья, возвращавшаяся с задания, и все три вражеских самолета были сбиты. Один из них сбил Орехов. Я тогда ничего не заподозрил. И только через двадцать лет я узнал правду. На одной из встреч ветеранов я встретил своего техника Хайдара Амирова, того самого. И он признался: "Прости, я тогда неправду сказал. Мне так приказал Василий Сталин, который был неподалеку и видел, что ты собираешься лететь. А твой самолет был в полном порядке". Как рассказал мне через пять лет после войны Василий Сталин, это был личный наказ его отца: после Сталинграда, после гибели брата, Тимы Фрунзе, Леонида Хрущёва, поберечь Степана Микояна.

    Потом полк перевели в Люберцы на переформирование. А я получаю новое назначение - в 12 гвардейский истребительный полк, который прикрывал Москву. Основная база была в Москве. Но работали на других аэродромах - Клин, Кубинка, Вязьма. Там, в Вязьме задача была - прикрытие коммуникаций Западного фронта и перехват самолетов-разведчиков. Летали и днем, и ночью на прикрытие Смоленска. В 1944 году все летчики нашей эскадрильи были награждены. И я получил свой второй орден - Красной Звезды. Войну я закончил в звании капитана.

    - Чем вам запомнилось 9 мая 45-го?

    - Победу я встретил в Москве. 8 мая я был дома, у отца, в связи с тем, что утром он должен был лететь в Берлин. У него было задание наладить снабжение немецкого населения продуктами. Около 5 часов утра 9-го мы его провожали на аэродром. У меня даже фотография есть: Жуков встречает отца в Берлине на аэродроме. Помню, мы выехали из Спасских ворот, а вся Красная площадь уже была полна народа. Люди ликовали, они собрались без всякой команды, после ночного сообщения о капитуляции Германии. Это была первая стихийная демонстрация.

    - Немецкая военная авиация была лучше, чем наша?

    - Наши самолеты им не сильно уступали. Мы проигрывали им тактически, особенно в первой половине войны... От наших летчиков под давлением больших наземных командиров требовали длительного нахождения над прикрываемыми войсками, а это было возможно только на небольшой скорости. Немецкие асы подходили на большой высоте со стороны солнца, пикировали и атаковали на большой скорости, сразу же уходя снова вверх. В маневренный бой они ввязывались очень редко. Поэтому в первый период войны у многих наших летчиков складывалось ложное впечатление, что немецкие самолеты намного более скоростные, чем наши. Как рассказывал Герой Советского Союза Г. А. Баевский, когда летчикам его 5-го гвардейского полка в октябре 1943 года разрешили сократить время пребывания над прикрываемыми переправами, и они стали ходить на больших скоростях, преимущества немцев свелись на нет - "куда делась казавшаяся столь большой скорость Me-109".

    Главное, немцы были хорошо подготовлены. Я оказался под Сталинградом - у меня был налет около 80 часов, у брата еще меньше... А немцы с налетом меньше 250 часов на фронт вообще не пускали. Поэтому так много наших летчиков погибало в первом же бою.

    - Как утверждает военный историк Виктор Суворов, не предполагалось, что наши неопытные летчики будут воевать с германскими асами. Самолеты противника должны быть сожжены на аэродромах в результате нашего нападения на Германию, это обеспечило бы нам полное господство в воздухе...

    - Суворов фантазирует очень много. Он приводит факты, но комментирует их тенденциозно. Всё подстраивает под свою теорию: Сталин собирался напасть на Германию первым, 6 июля, Гитлер лишь опередил его. Это чушь - мы совершенно не были готовы ни к какой войне, ни к оборонительной, ни к наступательной. Сталин понимал, что Гитлер рано или поздно нападет, но мечтал оттянуть войну, поэтому он даже не хотел верить донесениям разведки.

    Например, Суворов пишет, что у нас бомбардировщиков было много, потому что мы готовились к наступательной войне. Но ведь при обороне тоже надо бомбить войска, коммуникации, тылы... Я знаю об этом чуть побольше, чем пишут.

    - Как вы относитесь к лозунгу: войну мы выиграли благодаря Сталину?

    - Категорически не согласен. Войну мы выиграли не благодаря, а вопреки Сталину! Разгром в 41-ом году целиком на его совести. Сталин сделал много таких вещей, которые привели к тяжелой и затяжной войне.

    Я бы назвал три преступные ошибки Сталина:

    Первая ошибка, нет - преступление:

    Были репрессированы многие выдающиеся военачальники, ученые, инженеры. Около 60 тысяч командиров репрессированы, из них только 9% вернулось, например К. К. Рокоссовский, К. А. Мерецков. А. В. Горбатов В результате, новые командиры боялись проявлять инициативу, каждый думал: следующим могу быть я. Армия стала не та. А ведь в 30 годы наша армия была лучшей в мире, американцы практически не имели армии, англичане тоже, французы и немцы были слабее.

    Вторая ошибка.

    Сталин не принимал меры по подготовке отпора агрессору. Около года получали донесения, что Гитлер готовится к войне, я знаю много фактов, даже неопубликованных. Знали даже точную дату нападения - 22 июня. А наши самолеты - это общеизвестный факт - открыто стояли на аэродромах крыло к крылу и представляли удобную мишень. Дело в том, что он так не хотел войны, что не верил очевидному. Думал, что если он не будет провоцировать войну, то она не начнется. Он даже запретил сбивать немецкие самолеты-разведчики, которые свободно летали над нашей территорией. Они засекли все наши аэродромы. 22 июня многие офицеры были в отпусках, гуляли, был же выходной день. Никто не был готов. Особенно жалко погибшие на земле новые современные самолеты МиГ-3.

    Почему были спасены от уничтожения в первый день наши военные корабли? Потому что, не побоявшись ослушаться Сталина, нарком ВМФ Н. Г. Кузнецов своим приказом от 21 июня привел все флоты и флотилии в состояние боевой готовности. Он отправил телеграмму: "Всем флотам боевая тревога". В результате 22 июня, ВМФ не потерял ни одного корабля и ни единого самолета морской авиации, а ответил противнику организованным огнем. Это известный факт.

    Менее известно, что Одесский округ тоже был в состоянии боевой готовности. Командующий округом генерал-полковник Яков Черевиченко, не дожидаясь приказа из Москвы, привел в полную боевую готовность все войска около 23 часов 21 июня. На такой поступок в те времена способны были немногие. Враги знали о запрете Сталина на вывод войск к границе, о его указании "не поддаваться на провокации", поэтому для румын и немцев было полной неожиданностью то, что войска ОдВО встретили их на границе стойким сопротивлением. Более 20 дней участок границы в 480 км успешно защищали войска 9-й армии под командованием Черевиченко, они отошли по приказу Ставки организованно, сохранив боевую готовность. За это время Одесса успела подготовиться к обороне.

    Третья ошибка.

    Хотя в первые дни Сталин принимал многих людей, давал указания, требовал, но он не имел представления, какой разгром был на фронте. Он не имел данных о ходе военных действий. Вот как рассказывал об этом мой отец. 29 июня Cталин говорит: поедем в генеральный штаб. Что там творится на фронте, я не знаю, толком никто не докладывает. И они поехали - Сталин, Молотов, Берия, мой отец. Там выяснилось, что никто толком ничего не знает, связь с действующими войсками нарушена. Неизвестно даже, насколько продвинулись в глубь нашей территории войска противника и сохраняют ли боеспособность части Западного фронта. Только тогда, как говорил отец, Сталин, видимо, понял всю серьезность его просчета в отношении возможности нападения гитлеровской Германии. Он стал резко требовать от наркома Тимошенко и начальника Генерального штаба Жукова данных, которых они не имели. Сталин сказал: что же это за начальник штаба, который не знает, где его войска. Отец был свидетелем того, как Жуков, после этих слов так разнервничался, что в слезах выбежал из кабинета. Молотов вернул его. Когда вышли из Генштаба, Сталин подвел итог: "Ленин нам оставил великое государство, а мы - его наследники - всё про...рали!"

    После этого Сталин впал в странную и губительную для того времени апатию: закрылся на даче в Кунцеве, целых два дня ничем не интересовался, никому не звонил. По прошествии этого времени Молотов позвонил отцу, сказал: Сталин в прострации, но надо же что-то делать, надо ехать к нему. И они поехали 30 июня - с предложением создать комитет обороны и т.д. Отец пишет в воспоминаниях: когда мы вошли в комнату, Сталин, сидящий в кресле, как-то весь сжался, как будто испугался. Потом спросил: зачем пришли? Видимо решил, что мы приехали его арестовать. Он ведь понимал, что виноват. А когда Молотов сказал, что надо создать комитет обороны, Сталин спросил: "а кто будет председателем?" "Вы, товарищ Сталин". Тогда вождь несколько приободрился.

    Мой брат Серго сейчас готовит книгу об отце. Он окончил МГИМО, доктор исторических наук, много ездил с отцом, записывал. И он тоже подтверждает, что Сталин не занимался делами, не работал в первые несколько недель войны.

    Были и военные ошибки, сильно повлиявшие на ход военных действий.

    Когда с севера и с юга немцы вышли на Днепр под Киевом, Жуков два раза приходил с докладом, что надо выходить из Киева, иначе будет окружение. Но Сталин не разрешил. В результате - под Киевом была окружена большая армия генерала Кирпоноса, были огромные потери. Примерно то же самое произошло в Харькове в 42 году. Тут я могу рассказать детали, о которых мало кто знает. Баграмян, который был начальником штаба фронта, ведущего наступление под Харьковом, получил сведения, что танковая группировка врага заходит с фланга и есть угроза окружения. Он доложил Тимошенко, но тот отказался даже сообщать об этом Сталину. Тогда Баграмян пошел к Хрущеву, он позвонил Сталину, но его попытка, как пишет Баграмян, успеха не имела. Мой отец был тому свидетель. Он рассказывал, что сидели они тогда в большой комнате у Сталина. Зазвенел телефон. Маленков берет трубку, говорит: "Хрущев звонит, есть угроза окружения под Харьковом. Надо прекратить наступление". Сталин: "А, положи трубку, много он понимает". В результате этих двух окружений, которых можно было избежать, мы потеряли огромное количество людей, а немцы, это уже мое личное мнение, именно поэтому смогли дойти до Сталинграда.

    - Был ли репрессирован кто-то из ваших знакомых?

    - Да, конечно. И не только знакомые, но и два моих брата. В 1943 году были арестованы шестнадцатилетний Ваня и четырнадцатилетний Серго и еще больше десяти мальчиков, например сын генерала Хрулёва, сын известного хирурга Бакулева, сын секретаря моего отца и другие. Следователь Владзимерский (позже расстрелянный вместе с Берией) лихо слепил дело о "юношеской антисоветской организации". Они просидели на Лубянке полгода. Их приговорили к ссылке на год, можно сказать - повезло...

    Мой брат Серго женился на дочери секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова как раз в дни начавшейся опалы. Когда Кузнецова расстреляли по "Ленинградскому делу", мои мать и отец заботились о детях Кузнецова, они стали близкими нашей семье, часто гостили на даче. Это их, очевидно, спасло от ссылки и детдома. Думаю, что такое отношение Анастаса Ивановича и к женитьбе сына, и к детям Кузнецова (как и к сыновьям попавшего в опалу Георгия Стуруа, о чем мне несколько лет назад рассказал младший из них, Дэви) по тем временам было проявлением мужества и даже некоторым вызовом. Возможно, это было одной из причин опалы отца в 1952 году. Сразу после смерти Сталина отец пригласил к себе детей Кузнецова и сказал им: "Ваш отец никакой не враг народа. Это вы знайте!"

    Наша семья жила в Кремле до 1935 года рядом со многими будущими жертвами режима: Бухариным, Томским, Крестинским, Енукидзе...

    Я сам до сих пор дружу с дочерью командарма 1-го ранга Иеронима Петровича Уборевича. Ее отец и мать были расстреляны, сама она долго сидела. Наши родители дружили еще с Ростова, где вместе работали. Интересно, что Сталин, уже после того, как командарм был расстрелян, на одном из совещаний сказал: учите войска так, как учил Уборевич.

    - Каково было ваше личное отношение к Сталину?

    - В молодости я, как и все, относился к Сталину с огромным уважением. Я не представлял никого другого вождя, кроме него. Понимание того, что Сталин - исключительно вредная для страны фигура, пришло ко мне со временем. У отца стало меняться отношение к Сталину уже в 30-е годы, когда начались аресты, но он об этом, разумеется, молчал до 1953-го года.

    - Назовите самый, на ваш взгляд, правдивый фильм о войне

    - Сильный и правдивый - "Торпедоносцы", еще - "Живые и мертвые".

    - А книга?

    - Произведения Василя Быкова, дневники Константина Симонова, проза Булата Окуджавы. С Окуджавой, армянином по матери, я был знаком. Его маму звали тоже Ашхен, как и мою. Мой отец в своей книге упоминает Мишу Окуджаву, с которым он повстречался после февраля 1917-го в Тбилиси. Я решил выяснить, не родственник ли он Булату, позвонил Окуджаве, мне говорят, нет его. Я представился, после этого он взял трубку. Мы поговорили, и он мне сказал, что Михаил Окуджава его дядя. Репрессированный. Это было за год до смерти Булата.

    - Как ваш отец относился к вашему увлечению самолетами, к тому, что вы стали военным летчиком?

    - Я сам удивляюсь, но ни разу отец не пытался меня отговорить, никогда не протестовал, не возражал против моего увлечения авиацией. Лишь однажды, когда мне уже исполнилось пятьдесят, и я двадцать лет был летчиком-испытателем, он сказал: может, тебе пора уже преподавательской деятельностью заняться, ты накопил знания, опыт.

    Официально я летал до 1978 года, потом тоже временами садился за штурвал. Сейчас вот только свою машину вожу.

    - Мы это заметили. Вы ведь приехали к нам в редакцию за рулем. Скажите, кроме самолета и автомобиля, еще каким транспортом умеете управлять?

    - Разве что лошадью. Верховая езда - одно из моих увлечений. Конным спортом я занимался с 14 лет. Дошел до первого разряда. А вообще верхом я до 1991 года ездил.

    Я уверен, что занятия конным спортом (и управление автомобилем) во многом способствовали моим успехам в овладении летным делом. Самолет хотя и не живое существо, но им тоже нужно управлять, учитывая его "характер". Очевидно, недаром в годы становления авиации кандидатов в летчики часто набирали из кавалерии.

    Научился управлять автомобилем я в двенадцать лет. Учась в восьмом классе и уже уверенно чувствуя себя за рулем, я поступил в юношеский автоклуб, чтобы изучить устройство автомобиля и получить удостоверение водителя. Сдал экзамены, включая езду на грузовике "ГАЗ-АА", на отлично, но мне было только шестнадцать, поэтому "права" я получил лишь через год, в 1939 году. С гордостью сказал об этом отцу, а он ответил: "Лучше бы больше занимался немецким языком!"

    - За что вы были удостоены звания Героя Советского Союза?

    - Меня представляли к этому званию в конце 60-х годов два раза. Получил я его в 1975-м за испытание самолета МиГ-25. Это самый скоростной и высотный истребитель в мире до сих пор. Три летчика тогда стали Героями. Я опасался, что Брежнев не пропустит меня - фамилия помешает. Но он пропустил. Кстати, Брежнева я знал лично, общались несколько раз, в том числе, когда мы показывали авиационную технику руководителям страны в нашем военном испытательном институте.

    - Степан Анастасович, в чем заключается работа летчика-испытателя?

    - Мы подключаемся к работе еще на той стадии, когда конструктор делает проект, затем строится макет самолета, и его оценивают военные летчики-испытатели с точки зрения расположения приборов, удобства работы и обзора из кабины - что и как надо изменить. Потом уже начинаются испытания, сначала заводские, в которых мы тоже участвуем. Потом они передают самолет нам - на государственные испытания. Это обширная программа, согласно которой проверяются все качества самолета, все режимы, боевые маневры, а также эксплуатационные вопросы. Это очень тщательная серьезная и долгая работа. Например, испытания МиГ-23 заняли три года, было совершено более тысячи полетов, вместе со мной летало шесть или семь летчиков. В результате по нашим замечаниям было устранено множество недочетов, дорабатывали двигатель, меняли крыло два раза.

    Конечно, работа испытателя очень опасна. Прямо на моих глазах разбился один из летчиков Виталий Жуков, а еще раньше - мой близкий друг Игорь Соколов. И некоторых других товарищей пришлось похоронить.

    Я сам ни разу не воспользовался парашютом, хотя четыре раза случилось так, что жизнь и смерть отделяли доли секунды. Это без прикрас. Два раза взорвались при пуске ракеты, такое случается крайне редко, а вот у меня это произошло дважды. Неуправляемый ракетный снаряд взорвался прямо у меня под носом, в трех метрах. Более двадцати осколков остались в самолете. Мне повезло - кабина осталась цела, меня не ранило, но двигатели выключились. Я был на большой высоте, там двигатели запустить невозможно. Снижался, планируя, вошел в облака, в облаках запустил двигатель и благополучно сел. В другой раз взорвался двигатель снаряда еще в пусковом блоке. Это был третий пуск по буксируемой мишени. Захожу в четвертую атаку, уже прицелился, но думаю - какой-то необычный звук был при предыдущем пуске. Что меня тогда спасло, не знаю, интуиция что ли, но я все же решил не пускать. Когда приземлился, оказалось, что снизу крыло все пробито, керосин течет на пусковую установку. Если бы пустил еще снаряд - наверняка пожар. И тогда точно - катапультирование, если бы успел...

    Но самое страшное случилось в другой раз. Мне тогда было уже 52 года. При выполнении пилотажа на малой высоте, когда я был в отвесном пикировании на высоте чуть больше тысячи метров, частично отказало управление, самолет стал вяло реагировать на рули. А скорость дошла почти до 1000 км в час! Вот тогда мне впервые в жизни стало страшно. Помните, я говорил, что во время войны, даже когда меня подбили, я не испытывал чувства страха. Даже как-то неудобно было, когда спрашивали, отвечать, что не боялся никогда. А вот теперь с полным правом и, не кривя душой, могу сказать - да, в тот раз мне было страшно. Всё решали какие-то доли секунды. Только перед самой землей мне удалось вывести самолет в горизонтальный полет.

    Был еще случай, когда, опять же на маневре вблизи земли, самолет сорвался в штопор. Если бы мне не удалось остановить вращение самолета после полвитка, то тогда только катапультирование могло спасти. Инструкция требует - если высота ниже 3000 м, а самолет в штопоре - немедленно катапультироваться.

    - Расскажите о вашей работе над советским космическим челноком - "Бураном".

    - Я ушел в авиапромышленность с должности заместителя начальника Научно-испытательного института ВВС им. Валерия Чкалова, а в НПО "Молния" был назначен заместителем генерального директора по летным испытаниям. В НПО по теме "Буран" проводились летные испытания летающих моделей, суборбитальной Бор-5 и орбитальной Бор-4. Я отвечал за эти работы, а также за техническую подготовку, в том числе и на тренажерах летчиков-космонавтов "Бурана". Позже я руководил летными испытаниями аналога корабля "Буран" по отработке его автоматического захода на посадку и автоматической посадки. А при реальном полете корабля "Буран" на орбиту, я был заместителем руководителя полета в Центре управления по участку снижения со 100 км и по посадке, за что отвечала наша фирма. Действительно, посадка прошла исключительно удачно.

    Но, тем не менее, я считаю, что решение о закрытии программы "Буран" было оправданным, этот проект был очень затратным, подрывающим экономику нашей страны, а отдача была бы не очень высока. А вот в создании долговременной орбитальной станции наша страна была лидером. И сейчас международная космическая станция не может обойтись без наших транспортных кораблей "Союз".

    - Степан Анастасович, вы современной авиацией интересуетесь? Следите за техническими достижениями в этой области?

    - Да, я же все еще работаю в том же НПО. Сейчас я консультант по авиационным вопросам. Изучаю новую технику, пишу аннотации на статьи английского авиационного журнала для наших работников, не знающих английского языка, где сам узнаю много нового.

    - Ваши прогнозы развития отечественной авиации?

    - Что касается гражданской авиации, то мы сейчас производим только ИЛ-96, ТУ-204 и то очень мало. В мире большие самолеты успешно делают только США и Франция. И вряд ли тут мы их догоним. А вот в средних пассажирских самолетах мы, может быть, сможем с ними тягаться.

    Боевая авиация - другой вопрос. Я считаю, что наши самолеты МиГ-29 и СУ-27, как летательные аппараты, лучше западных, мы отстаем только в электронике. Во всем мире сейчас развиваются беспилотные самолеты, а у нас, насколько мне известно, только начинают ими заниматься.

    Кстати, я - почетный член международного общества летчиков испытателей с 97 года. Там я на одном из симпозиумов познакомился с одним немецким летчиком-испытателем. Он летал на наших самолетах МиГ-29 и сказал мне, что это - самый лучший самолет, на котором он летал.

    - Степан Анастасович, как вы оказались в Замоскворечье, сколько лет вы живете в нашем районе?

    - В Замоскворечье мы с семьей переехали в 78-м году. До этого я с женой и тремя детьми жил в знаменитом Доме на набережной. Там проводили капитальный ремонт и предложили выехать либо временно, либо навсегда. Мы долго выбирали из предлагавшихся вариантов переселения квартиру, и нам понравилась на Большой Пионерской, раньше она, кстати, называлась Большая Дворянская. Надо бы вернуть ей прежнее имя.

    А мое самое любимое место в Замоскворечье - кварталы между Пятницкой и Большой Полянкой.

    - Спасибо за интересную беседу.

    Андрей Востриков

    Ответить Подписаться
Газета зарегистрирована в Московском региональном управлении Роскомпечати. Свидетельство № А-349. Распространяется по району Замоскворечье (жилые дома, предприятия, организации) с 1993 г. Периодичность - 1 раз в месяц. Тираж 16200 экз.
© 1999-2014 "Вестник Замоскворечья". 115093, г. Москва, ул. Б. Серпуховская, д. 40, стр. 2. Тел. (495) 943-03-81, (910) 424-56-71.