• Благополучная жизнь в годы войны казалась мне преступлением

    Зельберт Берта Моисеевна (2)
    Зельберт Берта Моисеевна (1)

    1945-2010. Победители

    Благополучная жизнь в годы войны казалась мне преступлением

    Из воспоминаний участницы Великой Отечественной войны Берты Моисеевны Зельбет

    Война не помешала мне сдать сессию

    Заканчивался учебный год, строились планы на каникулы. Студентка первого курса группы Т-40-1 Московского института стали, я надеялась после ознакомительной практики поехать к себе домой на Украину. А пока моим московским домом было студенческое общежитие, расположенное по 2-му Донскому проезду: "Дом-коммуна".

    Вдоль длинных коридоров, делившихся на "север" и "юг", располагались не комнаты в обычном понимании, а небольшие, площадью 6 квадратных метров, "кабины" для двух человек. От коридора их отделяла стенка из матового стекла, опиравшаяся внизу на деревянную панель. (Забегая вперед, скажу, что все эти архитектурные особенности потом по-разному сказались во время бомбежек).

    Итак, мне оставалось сдать еще два экзамена - общую химию, к которой я начала готовиться в воскресенье 22 июня 41 года, и математику.

    Радио в кабинах было включено, и неожиданное выступление наркома иностранных дел Вячеслава Молотова о вероломном нападении гитлеровской Германии на нашу страну услышали все, кто был в это время в общежитии. Жившие на этаже старшекурсники, комсомольский актив, не раздумывая, уехали в институт.

    Я сидела в кабине, пытаясь представить, что же нас ожидает в дальнейшем. В Белоруссии жили все родственники мамы, а на Украине - папа и младшая сестра (мама умерла в 40-м году от тяжелой болезни). Что будет с ними? Но в то же время у меня была уверенность: война будет скоро остановлена. Активная пионерка и активная комсомолка, я не сомневалась в лозунге: "Ни пяди своей земли не отдадим!" - и свято верила в могущество нашей армии.

    На следующий день в институте прошло общее собрание студентов и преподавателей, на котором мы принимали резолюцию о нашей преданности ВКП(б), товарищу Сталину и готовности помогать фронту. Тогда же нам сообщили, что экзамены будут продолжены. Оба экзамена я сдала 30 июня.

    По ковру из осколков

    Начались каникулы, и нужно было что-то полезное делать. Недалеко от Дома-коммуны находился протезный завод, куда многие из студентов, в том числе и я, пошли работать. Нас, девушек, определили в цех, в котором одной из заключительных операций по изготовлению протезов рук, ног, кистей являлась обработка их формалином. Выдерживать запах формалина было трудно, но в те дни мы мирились со всеми трудностями. Не раз работа прерывалась из-за воздушных тревог, начавшихся 22-го июля.

    "В сентябре занятия в институте возобновились, но прерывались частыми отъездами на рытье окопов и траншей. Было введено круглосуточное дежурство на институтской радиостанции, в котором участвовала и я. Все чаще слышались воющие сирены воздушной тревоги, и, находясь в общежитии, мы всё чаще спускались в бомбоубежище под Домом-коммуной. Целью бомбежек в нашем районе был, по-видимому, большой станкостроительный завод имени Орджоникидзе, расположенный недалеко от общежития, но разрывались бомбы и около нас. В один из налетов одна из бомб пробила крышу и разорвалась на пятом этаже. Вот тут-то и сказались архитектурные особенности дома: взрывная волна от бомбы, разорвавшейся во дворе, прошла под столбами, и дом выстоял. А взрывная волна от бомбы, пробившей крышу, разрушила в коридорах все наши матовые стекла, и мы, выйдя из бомбоубежища, ходили по толстому ковру из острых осколков, а кабины остались без перегородок. К счастью, никто не пострадал, все спаслись в бомбоубежище.

    Жизнь в эвакуации

    В октябре 1941-го года нас предупредили, что мы должны собрать и привезти в институт свои вещи (потом их должны будут переслать к месту нашей эвакуации) и, взяв только самое необходимое, выйти пешком из Москвы. 16-го октября нестройной колонной мы вышли с несколькими преподавателями, которым поручено было довезти нас до Новокузнецка и организовать там продолжение учебы в родственном металлургическом институте. Руководил эвакуацией профессор Дмитрий Антонович Прокошкин, человек ответственный и рассудительный. Несколько дней мы шли по проселочным дорогам мимо подмосковных поселков (запомнилось смешное название поселка - "Петушки") в направлении Владимира, ночевали на полу в опустевших школах, питались тем, что еще можно было купить в деревнях. Но потом нам разрешили "ловить" попутные машины, чтобы добраться до Нижнего Новгорода и собраться там в технологическом институте (точное название не помню). Мне и еще одной девушке удалось попасть в крытую машину, перевозившую радиостанцию. Кто бы мог подумать, что через год на фронте я тоже буду работать на радиостанции, смонтированной в крытой машине!

    Из Нижнего Новгорода до Новокузнецка мы ехали в товарном вагоне, спали вповалку на досках; на редких, но долгих остановках занимались поисками питания.

    Новокузнецк встретил нас лютым 30-градусным морозом, к которому мы не были готовы, не было соответствующей одежды и обуви. Когда наладилась переписка, я узнала, что папа, эвакуированный с моей младшей сестрой из Бердянска, находится в Дербенте. Он сумел прислать мне посылку с валенками, и это уже было счастьем.

    В Новокузнецке мы жили в общежитии металлургического института, в котором и учились. Вели спартанский образ жизни: холодная вода из-под крана, удобства во дворе. По ночам, опустив босые ноги в валенки, набросив пальто, дрожа от холода, спускались со второго этажа на улицу.

    Комсомольский актив при участии Д. А. Прокошкина вел большую общественную работу: выпускались стенные газеты, ходили по домам рабочих металлургического завода в качестве агитаторов, рассказывали о положении на фронтах. Миссия эта была нелегкая, так как у многих близкие были на фронте, а письма приходили далеко не от всех. Ходили на субботники. Помню, перетаскивая на стройке кирпичи, я отморозила обе щеки и долго ходила на занятия с незаживающими ранами.

    По ночам стояли в очередях, чтобы отоварить продовольственные карточки, днем питались скудным обедом в столовой и усердно занимались. Но мы хорошо понимали, что живем в благополучном тылу. А там, далеко, шла война, за которой мы следили, получая сообщения по радио. Наша мирная, благополучная жизнь в Новокузнецке казалась мне преступлением, невыполнением своего патриотического долга перед страной, в которой мне и, как мне тогда казалось, большинству народа, жилось хорошо. В марте 42-го я и еще несколько девушек-комсомолок подали заявления в военкомат с просьбой отправить нас на фронт и в мае получили повестки.

    По зову сердца

    Нас предупредили, что служить мы будем на фронте в авиации и потому, кроме обычной медкомиссии, нужно пройти испытание на центрифуге! Было страшновато, но, пройдя это испытание, я получила направление в 66-ю школу младших авиаспециалистов, расположенную вблизи аэродрома под Новосибирском. Из нашего целиком девичьего набора было решено готовить наземных радиотелеграфистов, обеспечивающих радиосвязь с самолетами в воздухе, со штабами и другими подразделениями авиации. Жили мы в казармах по строгому военному распорядку. Главной задачей школы было научить нас работать ключом, используя для этого азбуку Морзе.

    Тренировались мы подолгу и усердно, еще нам устраивали и ночные учебные тревоги, когда нужно было очень быстро собраться и, не забыв про портянки, с полной выкладкой (противогаз, скатка шинели через плечо, вещевой мешок), быстро пройти в заданном направлении несколько километров, иногда и под проливным дождем.

    К концу октября 42-го года занятия окончились и нас небольшими группами распределили по разным военным частям. Наша группа из пяти девушек в сопровождении старшего лейтенанта выехала поездом в Москву, чтобы оттуда направиться в Малоярославец, только что освобожденный от немцев, и поступить в распоряжение 1-й Воздушной армии. Старший лейтенант довез нас до Киевского вокзала, обеспечил плацкартными билетами, дал задание найти полевой аэродром в Малоярославце и распрощался. Меня, как имеющую неполное высшее образование (всего-то два курса института!), назначил старшей и вручил необходимые документы.

    НА ФРОНТЕ

    В непроглядной ночной тьме мы вышли на перрон в Малоярославце. Слева полуразрушенные дома, лязгающие под напором ветра остатки крыш, справа - темное поле. Шли долго, надеясь на чудо. Чудо явилось в виде тусклого света фонаря и громкого окрика: "Стойте! Вы куда?". Приняв наши объяснения, дежурный указал путь к землянке, где находилось руководство батальона аэродромного обслуживания - БАО.

    Радиостанция располагалась в кузове крытой грузовой машины, называлась РСБ-15. Штат состоял из начальника, механика и трех радистов, обеспечивавших ее круглосуточную работу.

    В невероятном хаосе звуков, царившем в эфире, нужно было услышать позывные нашей радиостанции. Передавали сообщения штабам, пользуясь азбукой Морзе, с находившимися в воздухе самолетами работали только голосом. Летчики и стрелки-радисты передавали сообщения разведывательного характера или о ходе боя через встроенные в их шлемах ларингофоны, иногда сильно искажавшие звук. Бомбардировщики работали ключом, пользуясь азбукой Морзе, но с очень большой скоростью, и принимать их было трудно.

    Жили мы, девушки, в землянках или в оставленных домах, спали на нарах.

    Зимой дежурная должна была нарубить дрова и растопить времянку, что для городских девчонок было непросто, особенно если дрова осиновые. В снежные зимы вход в землянку так заносило, что утром нас приходилось откапывать.

    Батальон все время продвигался на Запад и появились трудности, вызванные незнанием незнакомых названий городов. Летчик передает донесение воздушной разведки: "Вижу колонну танков, движущуюся в направлении Юрбаркаса", а я дважды отвечаю: "Не понял, повторите". И он справедливо теряет терпение. Вот тогда и принесли мне на радиостанцию подробную карту с предложением ознакомиться с названием городов Литвы и Восточной Пруссии.

    Тяжело было переносить случаи, когда во время операции в воздухе связь с самолетом прекращалась, и оправдывались самые худшие опасения за судьбу экипажа.

    Весной 43-го года наша часть стояла недалеко от бывших передовых. Здесь после изгнания немцев еще было опасно ходить, боялись мин. Под растаявшим снегом длинными цепями, как шли в бой, лежали трупы, развороченные, взорванные танки, немецкие и наши, чернели на зелено-рыжем поле. Сколько же здесь погибло наших людей, узнают ли их имена?!

    В октябре 44-го года я писала родным: "Наш фронт пошел в наступление, и я горжусь тем, что являюсь участником этого наступления. Ведь нам первым суждено будет вступить на прусские земли". Нам - это 3-му Белорусскому фронту. Мы уже оставили позади Белоруссию, Литву, пересекли Вислу, и вот теперь движемся в Восточную Пруссию.

    Весной 45-го года я попала в полевой госпиталь с сильными болями (заподозрили аппендицит). Подлечили меня быстро, но и часть моя уже ушла далеко вперед. Был приказ отправлять из госпиталей в запасные части или в тыл, с чем я не могла согласиться. И я обратилась к командиру танковой бригады, находившейся сравнительно недалеко от госпиталя, с просьбой зачислить меня во взвод радистов. Прошла проверку в особом отделе и начала работать. Радиостанция здесь была переносная, она легко собиралась и разбиралась. Часть эта носила длинное имя, отражавшее ее боевой путь: 23-я Отдельная Гвардейская танковая Ельнинская Краснознаменнная ордена Суворова, Кутузова, Богдана Хмельницкого бригада. Мы быстро продвигались по направлению к Кёнигсбергу, вошли в него в самый разгар ожесточенных боев, когда часть города еще была у немцев. Я работала в полуподвале дома, который содрогался от разрывов снарядов, а почерневшие от дыма танкисты вели бой, освобождая улицу за улицей.

    После Кёнигсберга в составе бригады воевала за порт Пиллау, затем и за косу Фриш-Нерунг. Местами нас неожиданно обстреливали еще сохранившиеся в лесах группы немцев. В один из таких дней я оказалась в зоне мощных залпов "катюши" с нашей стороны и разрывов снарядов с другой стороны - ощущение такое, что находишься в центре грозы. Я потеряла способность понимать, куда и откуда стреляют, и потому даже не пыталась укрыться. И почему-то не испытывала страха.

    После взятия косы Фриш-Нерунг наша часть вернулась в предместье Кёнигсберга. Ранним утром 9 мая мы услышали выстрелы возле наших палаток - так танкисты ознаменовали известие о Победе, дошедшее до них раньше официального сообщения.

    Войну я закончила в звании сержанта-радиотелеграфиста, награждена орденом Отечественной войны, многими медалями, в том числе "За отвагу", "За взятие Кёнигсберга".

    ПОСЛЕ ВОЙНЫ

    Демобилизовалась в июле 45-го года, а уже в сентябре возвратилась на 3-й курс моего родного Института стали. В сохранившейся зачетной книжке подписи преподавателей продолжались вплоть до декабря 1947 года, в 48-м году я защитила диплом. По распределению пошла работать на 2-й Государственный подшипниковый завод, без отрыва от производства защитила кандидатскую диссертацию и перешла во Всесоюзный научно-исследовательский подшипниковый институт, в котором проработала на должности заведующей лабораторией до 87-го года, то есть до ухода на пенсию. Получилось, что, занимаясь проблемами повышения качества отечественных подшипников, необходимых и авиации, и танкам, и всему машиностроению, я продолжала служить обороноспособности нашей армии.

    Несравненно больший вклад в Победу внес мой покойный муж, Семён Самуилович Горелик, занимавшийся всю войну организацией оборонной промышленности в Московском комитете ВКП(б), а потом воспитавший огромную армию студентов и аспирантов в Московском институте стали и сплавов.

    Ответить Подписаться
Газета зарегистрирована в Московском региональном управлении Роскомпечати. Свидетельство № А-349. Распространяется по району Замоскворечье (жилые дома, предприятия, организации) с 1993 г. Периодичность - 1 раз в месяц. Тираж 16200 экз.
© 1999-2014 "Вестник Замоскворечья". 115093, г. Москва, ул. Б. Серпуховская, д. 40, стр. 2. Тел. (495) 943-03-81, (910) 424-56-71.